Я курю. Есть за мной такой грех. Ещё матерюсь. Изредка-регулярно, раз в день. Этим летом никакой жизни не стало — закон ограничил и курение, и мат. Ну и попался я, в общем. Да ещё в таком месте — недалеко от кладбища. А всякое кладбище у нас место столь сакральное, что, наверное, и появляться там лучше уже сразу мёртвым — в известной упаковке — не оскорбляя дыханием вечного покоя.
Примерно так думала одна учительница средних классов. Она привела детей поклониться погибшим солдатам — дело благое. И вот увидела меня — непросвещённый объект, стоит метрах в пятидесяти от траурного мероприятия, за деревьями, с сигаретой в руках. Она подошла ко мне: перестаньте, говорит, курить. Я ответил: нет. Она начала меня стыдить. Но ведь двойку-то поставить не может. Предложила тогда хотя бы отойти вон туда — показала рукой — к урне. Но я люблю поговорить, да и тема интересная: чем же так аморален мой поступок? Учительница всё больше упирала не на мой дурной пример детям, а на память павших. Правда, как я эту память оскорбил курением — я не понял. Полсигареты мы препирались. Без мата, надо сказать. Потом она вспомнила: есть же новый закон о курении!
Обоснование всего, оправдание чему угодно. Окликнула полицейского — как нарочно ведь оказался рядом. Ему ввязываться не особо хотелось — да чего уж там, пришёл. Пригрозил законом и тоже показал на урну, и опять что-то про оскорбление памяти павших. Памятью меня не возьмёшь, а вот штраф платить я не хотел и отошёл метров на пять — к той самой урне, где курить, конечно, уже можно, а память предков там отсутствует. Уже без сигареты снова подошёл к учительнице и приторно-въедливым голосом напомнил: беседу мы с вами не закончили, научите дурака.
— Родители должны были учить, — визжит она поверх траурных речей.
— Ну вот не научили, — говорю спокойно, ликуя в душе, чувствуя, что она сейчас совсем пеной изойдёт. — Может, всё-таки вы скажете, чем же я оскорбляю память?
— Если вы этого не понимаете, значит, вы тупой! Тут мёртвые! Курить нельзя!
С 1 июня — закон.
— Но ведь и из мёртвых многие курили, павшие вот тоже. Я хроники военные видел...
— Вот и докурились. Закон будете уважать когда-нибудь? Хамло!
Железная, думаю, логика. Её ответный визг опять отвлёк от внутренних переживаний полицейского. И хотя траур мероприятия формально нарушала скорее она, инициатором всё же был я. И капитан попросил меня не провоцировать, не оскорблять память. Я продолжал не понимать происходящее. И вдруг он как прикрикнет на меня в сердцах. Сказал то самое: трепетное, исконное, непечатное — прямо. Отборнейший мат. Вот тут я сразу понял всё.
Хотя последние остатки смелости всё же родили мой вопрос: «Товарищ капитан, а как по-вашему, что больше память павших оскорбляет: сигареты или мат?» Махнул он рукой, да и послал меня снова, только уже выбирая выражения. А я ведь точно знаю: память павших оскорбляет предательство памяти павших. Не мат и не сигарета. Никаким нормативным актом эту память не защитить.
По жанру нужно переходить к морали. Речь даже не про курение и не про запрет мата. А о том, что новые законы не фиксируют нравственную норму и не могут этого сделать по определению. Поэтому не нужно прикладывать к околокладбищенскому курильщику правовые новшества по принципу «так запретили же всё и везде» или «так разрешили же всем». Ударяясь при этом в диалектические противоположности, каждая из которых — глупость. А курить... Я брошу.
