Загадка Анны

На всех премьерных показах «Анны Карениной», из вечера в вечер – аншлаги. Казалось бы, все знают сюжет вдоль и поперек. Знают и финал. Но, подобно Джоконде, история Анны по-прежнему влечет и притягивает… Про свет и тень в образе главной героини, ее «основной инстинкт», про пересечения любовных треугольников, неожиданные решения характеров Вронского и Каренина и почему известная история вовсе не о минувшей эпохе, а о сегодняшнем дне – об этом вместе с «ОГ» согласилась поразмышлять единственная исполнительница заглавной роли в спектакле Татьяна МАЛИННИКОВА.

– Само появление образа Анны в моей актерской судьбе было словно предначертано, – говорит Татьяна. – Год назад, помню, мы отыграли спектакль «Железнова Васса мать», прощаемся с Ириной Владимировной Ермоловой (наши гримерки рядом), и вдруг она остановилась: «Анна Каренина… Мне кажется, тебе подошла бы эта роль». Я отшутилась – в том смысле, что такого рода мечты надо обращать наверх, на небо. Тем не менее мимоходом оброненная фраза не отпускала. Припоминаю: написала в Инстаграме пост, а к нему подходящая фотография – я рукой будто от чего-то загораживаюсь, глаза испуганные. Словно что-то опасное надвигается… И снова забыла. А спустя какое-то время новые намеки судьбы: слухи – что у нас будут ставить «Анну Каренину», кто будет ставить и что главную роль… В общем, только когда этой весной я услышала про «Анну Каренину» от директора театра – поняла: надо перечитывать роман Толстого. В июле – отпуск, я никуда не поехала, сидела на даче и читала «Анну Каренину». А это ведь уже не «школьное чтение»: прочел – сдал – забыл. Помню: прочла несколько страниц, закрыла книгу и поймала себя на ощущении счастья – впереди еще большая часть романа! Ведь так здорово написано, что хочется как хороший напиток вкушать. Распробовать каждое слово. Например, в деревенской сцене идет описание полета птицы, звука ее полета. Раз десять эту сцену перечитала. Гений! Толстой настолько точно выразил словами звук, что я прямо слышала его. Удивительная способность передавать словом неосязаемые вещи – звук, запах. А как передать чувство?

Любовный треугольник? У Толстого он не один

– И вот вы начали себе как-то представлять, чувствовать свою Анну – но появляется режиссер Михаил Заец. С собственными идеями и представлениями о главной героине…

– И это, конечно, столкновение взглядов. У меня все основано больше на чувствах: я женщина, актриса. А у него – мысль-идея, обусловленная его опытом, его ощущением зрителя. В одном сходились все создатели спектакля: такое произведение полностью не поставить либо… оно должно идти два вечера, а зритель будет уезжать со спектакля за полночь. Поэтому у нас – «Страницы романа». В спектакле нет линии Кити – Левин. И это, признаюсь, для меня такая боль. Буквально – утрата. Я считаю: это две половины одного целого: история Анны, Вронского и Каренина и история Левина и Кити неразделимы. Без тени нет света. Очень надеюсь, что наши зрители простят нам эту вынужденную вольность и что их богатая фантазия позволит им «достроить» сюжет в целом. Мы же, актеры, должны играть эту историю как будто есть и ее вторая половина.

– А не задавали сами себе провокационный вопрос: зачем сегодня эта история? Современные женщины – другие. Даже толстовский конфликт, этот любовный треугольник они «разрубают», несильно мучаясь. Впрочем, тогда отчего же – переполненный зал?

– Знаете, в 2020–2021 годах я училась в Академии Никиты Михалкова. Кроме разных профильных предметов по мастерству, у нас была история кино, которую вел известный киновед доктор искусствоведения Кирилл Разлогов. Была и тема «Русская литература в мировом кинематографе»: целый урок, два часа были посвящены только «Анне Карениной», потому что это самый упоминаемый, самый ставящийся сюжет. И вот мы смотрели «Анну Каренину»: кино немое, фрагменты многочисленных экранизаций – разных лет и разных стран. Разлогов подчеркнул тогда феномен романа, сказав очень просто: «Любовный треугольник будет востребован всегда». А ведь у Толстого даже не «треугольник», а система «треугольников». Помните? Вронский – Кити – Анна, Кити – Анна – Левин, Левин – Кити – Вронский. Стороны этих любовных треугольников смыкаются. И зрительский интерес возникает уже потому хотя бы, что это – проблема выбора. Тема востребована во все времена, потому что самое сложное – сделать в жизни выбор. Ведь он повлияет на всю дальнейшую судьбу.

Наверное, это прежде всего цепляет режиссеров кино, театра, постановщиков балета. Вот только что в Екатеринбург привозил свою «Анну Каренину» Балет Эйфмана. Увы, не смогла сходить: билеты разобрали вмиг, хотя они были недешевы. Но там тоже, убрав второстепенные линии романа, хореограф сосредоточился на любовном треугольнике Анна – Каренин – Вронский, пластикой тела передает драму переродившейся женщины. По мнению хореографа, именно страсть, «основной инстинкт» привели к преступлению против общественных норм, уничтожили материнскую любовь, разрушили внутренний мир Анны. Женщина, поглощенная и раздавленная чувственным влечением, готова пойти на любые жертвы. При этом Борис Эйфман тоже отмечает: сюжет неподвластен времени, его балет – о сегодняшнем дне, а не о минувшей эпохе.

Но гений Толстого еще и в том, что на чаше весов при выборе Анны не только ее собственная жизнь, там еще ребенок, добропорядочное семейство, судьба мужа…

… А Вронский из когорты «золотой молодежи»

– Кстати! Трактовка главных мужских образов в спектакле очень отличается от привычной. Вронский способен откровенно загулять. Каренин, напротив, – человечный, сострадательный.

– Ставил же мужчина :). А каждый режиссер немножко и про себя ставит. Наверное, была бы женщина, акценты были бы другие (смеется). В какой-то момент репетиций, уже понимая, что вокруг меня происходит, я говорила Константину Шавкунову, исполнителю роли Каренина: у тебя будет толпа поклонниц, ведь ты в спектакле такой идеальный муж и отец: Анну готов простить, ребенка нянчишь. А меня будут ненавидеть – зачем я тебя, такого прекрасного, ввергла в страдания?

Вообще, режиссер Михаил Заец подсветил нам некоторые моменты, которые сбили романтический настрой в отношении главных героев да и всей истории. Он возвращал нас к тексту: смотрите – у Толстого написано так и так. Не торопитесь оценивать героя или героиню. Смотрите, что он (она) делает. Поступки определяют образ. Вот и Вронский – не тот, что мы привыкли ожидать. Офицер, представитель «золотой молодежи». А как они жили? Безвинной жизнью? Даже Анна говорит: ты бываешь там, там – то светский раут, то свидание. Встречается и выпивает с друзьями, любит азартные игры. Вот он у нас такой и есть. И мать Вронского изначально не против романа сына с Анной: связь с замужней женщиной может дать ему некий флер в обществе. Мальчик становится мужчиной. Только потом мать понимает, насколько губительна эта страсть.

А сама Анна? Родила дочь, но заботится о ней гувернантка. На сцене стоит коляска, а к ней подходит только Каренин. Я начала думать: как может мать оставить ребенка, какая бы любовь ни была? Актер, конечно, адвокат роли. Но, что называется, «прими и свою тень». Только при этом условии образ полноценный. Так вот, у Анны много сцен ревности, при этом часто звучит фраза: «Давай не будем об этом говорить». Образ вечно убегающего от действительности ума – мне кажется, абсолютно определяющий ее. Она сбегает от проблем – то в Италию, то в деревню. Сначала «побег» на словах: «Прошу тебя – не говори об этом» или «Это дурно – что вы говорите. Если вы хороший человек, вы забудете что сказали, и я забуду». А в конце реально бежит из дома, от возникшей ситуации.

А светское общество? С неравенством положения мужчины и женщины? Сначала – измена Стивы. Как к этому относится общество? И как потом относится к измене Анны? Огромная разница. Мужчинам прощается, женщинам – нет. Согласитесь, в современном мире так же. Никуда это не исчезло. Поэтому зрители живо реагируют. А Толстой (и спектакль) еще и закольцовывает композицию. Анна едет в начале в семью брата улаживать конфликт. «Я бы простила…» Но одно дело – дать совет. Другое – самой оказаться в подобной ситуации…

– Зато как неожиданно и красиво решены в спектакле сцены страсти, любви! Через пластику. Это почти танец!

– Да, такое решение – одна из основных составляющих интерпретации режиссера. Он так и говорил: в нашем спектакле будет много страсти. Любовь – еще одно действующее лицо спектакля. Если не показать эту страсть, не убедить в ней зрителя, то непонятно: из-за чего вся драма вплоть до самоубийства под колесами поезда. Была достойная, спокойная жизнь – чтобы отказаться от нее, на второй чаше весов должно оказаться нечто равнозначное, весомое. Чтобы было из чего выбирать.

Анна и выбрала. Но посмотрите, как меняется любовь. Под одну и ту же, повторяющуюся мелодию в спектакле – четыре сцены любовной страсти. Сначала любовь большая, сильная, потом – чуть сдержаннее, дальше – еще тише. В конце концов Анна и Вронский, которого она измучила своей ревностью, просто сидят рядом. Уставшие друг от друга. Мелодия звучит, а ничего не происходит. И сдутый в финале спектакля шар – образ того, как истончается, проходит любовь.

«Я ее даже возненавидела. За непонятность»

– Да, гигантский шар на сцене – сильная визуальная метафора…

– После сдачи спектакля, ночью, я вдруг особо пристально задумалась о нем. Гигантский шар заполняет собой почти все пространство. Он появился на сцене дней за пять-шесть до премьеры, мы только привыкали к нему. И вот – возникла параллель: черный шар – черная планета (она в реальности вычислена астрономами, рассказами о ней пестрит Интернет). Планета – черный газовый гигант, поглощающий до 99 процентов света, попадающего в его атмосферу. Не отражает – только поглощает. Потому плохо различима даже приборами. Не знаю, насколько этично «опредмечивать» своих героинь, но вдруг показалось: Анна – как этот шар. Красива, но не своим светом. Отраженным. Чем «наполнена», то из себя и представляет. Сначала Каренин со своей любовью, с его устойчивостью, основательностью. Потом Вронский – с его свободой любви, он дал Анне ощущение полета. Когда же она потеряла ту и другую любовь, то стала утрачивать «воздух», теряла свою форму.

По сути, мне кажется, она умерла чуть раньше, чем ее сбил поезд. Умерла в тот момент, когда поняла: Вронский не любит. Душа утрачена – осталась оболочка. Ну вот она и висит в финале гигантским сдувшимся шаром… И знаете, на следующий день я подошла к художнику спектакля Алексею Паненкову и тихонечко рассказала ему свою версию. Заодно и про свои мучения с образом Анны. Что она делает? Почему? Зачем? Всё глупо, неразумно. В какой-то момент я вообще ее возненавидела – за ее непонятность. А надо же было «надеть» этот образ и нести его. Для меня шар стал ответом на многие вопросы. Когда сказала об этом художнику – он полушепотом ответил: да, так и есть. Мы, как два шпиона, «обменялись информацией», ничего развернуто сказано не было, но (смеется) я поняла, что не сошла с ума.

– Спектакль лишен массовых сцен как таковых – скачки, бал, эпизод в театре. Небольшая группа людей олицетворяет все, что у Толстого – «светское общество». Причем, эти меняющиеся, в зависимости от эпизода, маски – в неизменно мрачной атмосфере…

– Нуар… Почти по Достоевскому, хотите сказать? Да, цвета – для Фёдора Михайловича. Зато какая Италия?! Анна и Вронский в белоснежных костюмах на велосипедах – и Италия создана… Но цвет – это вопрос к художнику. У него по спектаклю – целый альбом, где не только эскизы, но и словесное описание эпизодов. Например, подвижные светлые ленты, свисающие сверху, – образ метели, которая снесет любого, перемешивает людские чувства.

– И на фоне давящего мрака вдруг – огненно-алое платье Анны в театре. Вызов. Почти дуэль Анны и высшего света. Она появляется в театре – все отворачиваются. Она подвигает свой стул ближе – те, кто еще недавно был дружен с ней, переходят в другой край сцены. И так несколько раз. Анна пытается пробить стену светского бойкота. Но для света она уже изгой…

– Она и в театр-то поехала, чтобы доказать: ничего не боится. «Мне все равно. Главное – что мы любим друг друга». Это интересная тема, современная. Культура запрета. «Культура отмены человека». Сегодня этим активно пользуются соцсети. Но такое было и прежде. Почему из прошлого века мы так много и хорошо знаем о Станиславском и Немировиче-Данченко и мало что знаем о Мейерхольде? Это не называлось «культура отмены», но – было! Если человек нам не угоден – отменяем, вычеркиваем, «удаляем страницу». Нет человека, его истории. Очень созвучно нашему времени… Кстати, эти мысли появились благодаря нашему с вами разговору. Что-то в процессе создания спектакля делается неосознанно. Потом начинаешь анализировать. «Броситься под поезд» – тоже из разряда неосознанного, но… единственно возможного в понимании Анны.

Вообще, Лев Николаевич создал историю, в которой другой финал невозможен. Он подводил к нему своим гением, сужал-спрессовывал накал страстей. Но! Как пишет один из исследователей творчества Толстого, он убил Анну еще и потому, что начал в нее влюбляться. Стал так очаровываться героиней, что понял: нет, с этой женщиной надо что-то делать. Она ведь совершенно выбивается из представлений о женщине в то время. У самого Толстого есть Софья Андреевна, семья, дети. А он пишет о женщине, изменившей мужу, церкви, своей клятве, бросившей детей – и она главная героиня!

Вот говорят: «Литература должна учить…» Да ничего она не должна. И театр не должен. Они призваны создавать яркие образы, а уж учиться на них или нет – этот вывод делает сам читатель, зритель. И это тоже выбор. Тот или иной. Мне очень нравится высказывание режиссера Андрея Звягинцева. Его спросили однажды: «Что вы вкладывали в этот образ птицы?», он ответил: «А вы? Вы смотрите фильм (или спектакль), но и фильм (спектакль) смотрит на вас». Проявляет вас. Один видит одно, второй – другое. Исходя из своего жизненного опыта, образования, настроения. Получается, простую птицу, ее полет зритель может интерпретировать по-разному. А уж Анну Каренину… Сталкиваясь с художественными образами, мы открываем и себя самим себе. Если что-то тронуло в спектакле – что именно? Если раздражает – что стало триггером?

– У вас, актрисы, единственной исполнительницы роли Анны Карениной, еще есть вопросы к вашей героине?

– Прошло полтора месяца после премьеры. Определенно: я еще дотягиваюсь до этого образа. В Карениной много того, чего нет в моем жизненном опыте. И слава Богу, что я могу прибегнуть к этому только с помощью фантазии. Дотягиваюсь как ребенок до взрослого. И, наверное, если «вырасту» и стану смотреть сверху на этот образ – произойдет остановка, можно будет (смеется) снимать спектакль…

• Опубликовано в №230 от 14.12.2022