«Мы идём с Бродским по Нью-Йорку, а в кармане у него миллион долларов»

Бродский писал о Рейне: «Каждый из нас повторял какую-то роль. Рейн был Пушкиным...» Когда мы процитировали эти строки, получили ответ: «Посмотрите на меня. Ну какой я Пушкин?!»  Фото: Алексей Кунилов.

Бродский писал о Рейне: «Каждый из нас повторял какую-то роль. Рейн был Пушкиным...» Когда мы процитировали эти строки, получили ответ: «Посмотрите на меня. Ну какой я Пушкин?!»  Фото: Алексей Кунилов.

  • Опубликовано в №012 от 26.01.2016

Живая легенда – именно так можно сказать про Евгения Рейна. Поэт, прозаик, переводчик, лауреат Государственной премии России и культовая фигура в литературе XX века прилетел в Екатеринбург в рамках литературного фестиваля «Дни Бориса Рыжего», где прочитал свои стихи и поделился с «ОГ» удивительными историями из своей жизни.

Досье «ОГ»: Евгений Рейн

  • Родился 29 декабря 1935 в Ленинграде
  • В 1959 году окончил Ленинградский технологический институт, в 1964-м – Высшие сценарные курсы
  • Автор сценариев более чем 20 документальных фильмов и свыше десяти сборников стихов
  • В настоящее время – профессор Литературного института им. А.М.Горького, член Союза писателей и Союза кинематографистов

– Давно были в Екатеринбурге последний раз?

– Года четыре назад. Приезжал так же на «Дни Бориса Рыжего». Стараюсь ездить, пока здоровье позволяет. Кстати, у меня с Уралом давняя дружба. Во время войны мы были в эвакуации в городе Аша – это Челябинская область. Нас туда вывезли из блокадного Ленинграда.

– У Рыжего, кстати, есть стихотворение, посвящённое вам.

– Да, есть такое стихотворение, но строчка «в белом плаще английском» – это полнейшая выдумка. У меня никогда не было никакого английского плаща! Тем более белого! Но для поэта выдумка – это нормально.

* * *

  • Рейн Евгений Борисыч уходит в ночь,
  • в белом плаще английском уходит прочь.
  • В черную ночь уходит в белом плаще,
  • вообще одинок, одинок вообще.
  • Вообще одинок, как разбитый полк:
  • ваш Петербург больше похож на Нью-Йорк.
  • Вот мы сидим в кафе и глядим в окно:
  • Рыжий Б., Леонтьев А., Дозморов О.
  • Вспомнить пытаемся каждый любимый жест:
  • как матерится, как говорит, как ест.
  • Как одному: "другу", а двум другим
  • он "Сапожок" подписывал: "дорогим".
  • Как говорить о Бродском при нем нельзя.
  • Встал из-за столика: не провожать, друзья.
  • Завтра мне позвоните, к примеру, в час.
  • Грустно и больно: занят, целую вас!

Борис Рыжий, 1997

– Там ещё есть строчка: «говорить о Бродском при нём нельзя». Кстати, говорить о Бродском с вами можно?

– Ну конечно же!

Иосиф Бродский и Евгений Рейн в Нью-Йорке. Фото сделано Надеждой Рейн

– Тогда давайте поговорим о мифах, которые окутывают вас и ваших друзей… В том числе, например, о знакомстве Бродского и Ахматовой.

– С Ахматовой его точно познакомил я. Дело в том, что моя тётка знала Анну Андреевну и познакомила меня с ней в 11 лет. Меня привели в гостиницу «Бристоль» и объяснили, кого я увижу. Кстати, потом, через десять лет, когда я оказался у Ахматовой вновь, она вспомнила эту встречу – у неё была феноменальная память! Так вот, есть такое местечко под Петербургом – Комарово. Там у Ахматовой была маленькая дача. И я решил познакомить Иосифа с ней. Когда мы шли к Анне Андреевне, он был очень удивлён – думал, что Ахматова умерла ещё до революции. В то лето мы много времени проводили у неё. Бродский читал свои стихи, я свои. Мы стали близкими друзьями.

– Но он не считал её своим учителем? Интересно, что в книге Соломона Волкова «Диалоги с Бродским» он говорит такие слова: «Моим главным учителем был Рейн. Это человек, чьё мнение мне до сих пор важно и дорого».

– Безусловно, Бродский не считал Ахматову своим поэтическим учителем. Он ученик Цветаевой. А фразу, которую вы напомнили, я слышал, но до конца не понимаю, что он имел в виду. Я был его старше на пять лет. В молодости это имеет большое значение. А ещё я пишу стихи с семи лет, а Иосиф начал писать поздно – в семнадцать (смеётся). Может быть, он это имел в виду…

– А момент знакомства с Иосифом Александровичем хорошо запомнили?

– Досконально. Мы познакомились у журналиста Ефима Славинского, он потом долгое время работал в Лондоне на Би-би-си. Он жил на самой окраине Ленинграда – в районе мясокомбината. Там всегда кто-то был. Молодые поэты, писатели, девушки. Все выпивали и закусывали. И как-то раз я поехал знакомиться с какими-то людьми. Приезжаю, а прямо с порога Славинский мне говорит: «Тут один молодой поэт не даёт нам веселиться и всё время читает свои стихи». Я попросил нас познакомить, а Славинский попросил меня отговорить его писать. Помню, что ко мне вышел худой, рыжеватый, застенчивый парень – это и был будущий лауреат Нобелевской премии! Я сказал ему, чтобы приезжал ко мне домой читать свои стихи. На следующий день он приехал и прочитал свои произведения. Мне они не понравились… Потом он уехал в геологическую экспедицию в Якутию и я его увидел через полгода: тогда он привёз уже совершенно иные стихи. Однако свои стихотворения я ему не читал. Ну ещё бы! Я тогда был мэтр! (смеётся).

 24 мая 1962 года - день рождение Бродского. Молодые лениградские писатели. Слева на право Алена Дъяконова, Илья Смирнов, Евгений Рейн, Генрих Штейнберг, Иосиф Бродский. Фото с сайта: www.e-reading.club 

* * *

И.Бродскому

  • Придет апрель, когда придет апрель,
  • давай наденем старые штаны,
  • похожие на днища кораблей,
  • на вывески диковинной страны.
  • О, милый, милый, рыжий и святой,
  • приди ко мне в двенадцатом часу.
  • Какая полночь! Боже, как светло!
  • Нарежем на дорогу колбасу,
  • положим полотенца и — конец.
  • Какое нынче утро нас свело!
  • Орган до неба, рыжий органист,
  • играй мне в путь, пока не рассвело.
  • Так рано, до трамваев и авто
  • мы покидаем вялый городок.
  • Та жизнь уже закончена, зато
  • нас каменный ласкает холодок.
  • Какое путешествие грозит,
  • за черной речкой бледные поля.
  • Там тень моя бессонная сквозит.
  • Верни ее — она жена твоя.
  • Садись-ка, рыжий, в малый свой челнок,
  • за черной речкой — тьма и черный свет,
  • за черной речкой там черным-черно,
  • что одному пути обратно нет.
  • Я буду ждать вас, сколько надо ждать,
  • пока весло не стукнет по воде,
  • я буду слезы жалкие глотать
  • и привыкать к послушной глухоте!
  • Но ты вернешься, рыжий, словно пес,
  • небесный пес, карающий гремя.
  • «Я нес ее, — ты скажешь, — слышишь, нес.
  • Но нет ее, и не вини меня».
  • Тогда пойдем вдоль этих тяжких вод
  • туда, где по рассказам свел Господь
  • людей-енотов, ящеро-народ
  • и племя, пожирающее плоть.

Евгений Рейн, 1962

– Евгений Борисович, удивительно, но так вышло, что вы оказались знакомы почти со всеми культовыми фигурами литературы второй половины XX века…

– Да, так вышло… Дело в том, что я всю свою жизнь любил стихи. И почти все мои знакомства – это поэты и писатели. В то время я начал осознавать, что некоторые из моих знакомых станут величайшими людьми своего поколения. Ахматова, Пастернак, Бродский… Кстати, я был знаком с Пастернаком. Он подарил мне машинописные страницы стихов к «Доктору Живаго», он тогда надеялся, что роман всё же опубликуют на родине… До сих пор бережно их храню.

– Бродского, Довлатова, да и вас долго не печатали в Союзе. Тяжело переживали?

– Хорошо помню, что моя первая книга вышла в 1984 году. Мне было 49 лет… Она 17 лет пролежала в издательстве. Но я русский поэт. Ждал…

* * *

  • Окно на первом этаже над Невкой,
  • трамвай гремит на вираже возле мечети.
  • Я постучу тебе в стекло монеткой,
  • орел и решка - вот и все на свете.
  • Я подходил и видел через щелку,
  • как тень вразлет на потолке скользила,
  • все позабыл, лишь нитку да иголку
  • припоминаю в доме у залива.
  • Все ниже, ниже абажур спускался,
  • потом двенадцать за стеной било,
  • и пестрый кот приятельски ласкался,
  • а ты все шила. Как ты долго шила!
  • Еще дрожит под сквозняком рама,
  • еще шипит замолкшая пластинка,
  • но нет будильника, а подниматься рано...
  • И ночь сама примерка и блондинка.

Евгений Рейн, Избранное

– Я читал, что вы часто ездили к Довлатову в Таллин, а потом и в США.

– Я слишком хорошо знал Довлатова. Он был чудовищно закомплексованный человек. Его не печатали и он это невероятно тяжело переживал. Конечно, иногда ему заказывали работу, но он относился к этому спустя рукава. А вообще, я с ним жил в Пушкинском заповеднике. Он работал экскурсоводом по Пушкинским местам. Это всё описано в книге «Заповедник». Там была такая история. Довлатову стало скучно и он решил «повеселиться». Вышел перед новой группой и говорит: «В этом доме жила няня Пушкина. Он даже посвятил ей стихотворение. Знаете? «Ты жива ещё, моя старушка? Жив и я…» И начинает читать Есенина! Никто ничего не понял. И грустно, и смешно… У Довлатова я однажды останавливался в Нью-Йорке. Жил у него недели три. Понимаете, Дов­латов совершил колоссальную ошибку – не купил страховку! Когда ему стало плохо, то его повезли в больницу для бездомных, и в машине он скончался…

Евгений Рейн (с письмом) и Сергей Довлатов (рядом) в американской квартире писателя. 1987 год. Фото с сайта: http://www.sergeidovlatov.com

– Бродский предлагал вам остаться в Штатах, но вы отказались. На это были веские причины?

– Я никогда не хотел там оставаться, хотя да, Иосиф предлагал мне шикарную работу в Индианаполисе. Я был там чужой. Английского языка не знал, машину не водил. Гостил у Бродского и Довлатова, мне было достаточно. Хотя русских там – хоть отбавляй!

– Помните какой-нибудь запоминающийся эпизод?

– Помню, мы идём с Бродским по Нью-Йорку, а в кармане у него миллион долларов – он недавно получил Нобелевскую премию.

– Евгений Борисович, а чем вы сейчас занимаетесь? Вы один из немногих, кто до сих пор пишет большие поэмы.

– Пишу довольно много, но никак не могу совладать с этой машиной! (имеется в виду компьютер. – Прим. «ОГ»). Мне помогает моя супруга Надя. Большое ей спасибо. Мне в декабре исполнилось 80 лет, и издательство «Время» предложило собрать трёхтомник. Вот отбором и занимаюсь. Параллельно преподаю. Получаю, правда, мало, но эту работу очень люблю. А поэмы, наверное, пишем только я и Олег Чухонцев. Мы с ним живём «окна в окна» в Переделкино.

Областная газета Свердловской области